«Когда это кончится? Это никогда не кончится. Как настроение, Тарапунька? Черненько, Штепсель!»
Будущее неведомо, оттого столько доверия к настоящему. Радостного доверия. Печального доверия. Отчаянного доверия. Беспросветного доверия. Поскольку будущее рифмуется исключительно с прошлым и нынешним, и вот в старом анекдоте про популярных в застойные годы эстрадных комиков обыгрывается фамилия предпоследнего генерального секретаря.

Точнее, это мы теперь знаем, что предпоследнего, несчастного, обреченного, намертво забытого. А тогда, в начале 80-х годов прошлого века казалось, что этой унылой веренице падающих с трибуны мавзолея матрешек конца-краю не видать.
Тогда чудилось, что так и помрем при советской власти, читая тайком неположенные книжки, опасаясь стукачей, дослужившихся ныне до генералов, и давясь в очередях — в тех магазинах, которые боролись за звание продовольственных.

Тогда мнилось, что тьма в конце тоннеля является при зрелом социализме единственным источником света (плюс электрификация, конечно), и чудак, размышлявший о том, доживет ли Советский Союз до 1984 года, вызывал глухое раздражение. Издевался он, что ли?
Да и все указывало на то, что век воли не видать и эта музыка будет вечной.
Разгром диссидентского движения. Гибридная война в Афганистане: вроде она есть, но гробы засекречены, а в газетах скуповато описываются подвиги воинов-интернационалистов. Людей отучили работать — и вдруг отлавливают в банях, разворачивается кампания по борьбе с прогулами — это еще при Андропове.
Народ самозабвенно спивается, пьянству объявлен бой, и в неравном бою гибнут тысячи и тысячи, скошенные самопальной отравой, как пулеметом,— это уже при раннем Горбачеве.
Когда это кончится? Это никогда не кончится, ибо дурдом стал нормой и скрепой, а другой жизни здесь нет, не было и не будет. Не предусмотрена внутренним распорядком.
Так думало подавляющее большинство граждан СССР, включая автора этих строк. Абсолютно уверенного в том, что строй незыблем, режим непоколебим, советский народ бессмертен и непрошибаем и шестая часть суши как заведенная всегда будет вращаться по своим законам, игнорируя все прочие, физические, экономические и человеческие.
Автор этих строк тогда даже уезжать никуда не собирался, хотя вроде бы мог,— до того был заворожен чудесами, творившимися буквально на каждом шагу. Автор этих строк смотрел на жизнь трезво и понимал, что все будет так — исхода нет.
А это была агония.
Сегодня тоже происходят вещи одновременно немыслимые и понятные, легко постижимые. Ясно же, почему влезли на Украину, потом в Сирию, летали над Турцией и долетались, и как случилось, что радиоактивный пепел стал повседневной темой в теледебатах.
И само собой разумеется, что человека, вышедшего на одиночный пикет, надо приговаривать и сажать, а генпрокурора, крышующего отморозков, и главного следователя, коронованного на бандитской сходке в Испании, нельзя даже уволить.
И все знают, отчего импортную еду нужно давить бульдозерами, а врагов накажет Аллах, и сурово накажет, помидорами не отделаются. И откуда вообще взялся Путин, и почему без него нет России. Ну сами посудите, какая же Россия без Путина? Живем при Путине, умрем при Путине и обретем жизнь вечную — при Путине.
Сегодня вообще не верится, что бывает какая-то другая жизнь.
Без депутата Федорова, разглядевшего в дальнобойщиках наймитов ЦРУ. Без депутата Милонова, прозревающего в елке фаллический символ. Без депутатов Чебоксарского городского собрания, расторгнувших соглашение о побратимстве между Чебоксарами и Антальей.
Без этого знаменитого комика, наследника Тарапуньки, дарящего гаранту корону царскую — как бы в шутку. И без другого, того самого, коронованного в Испании, по имени Бастрыкин, который раз в полгода извещает Бориса Ходорковского о том, что по вновь открывшимся обстоятельствам его сын Михаил обвиняется в убийстве.
Когда это кончится? Это никогда не кончится, поскольку основано на абсурде, с которым все свыклись. Потому что происходит каждый день, и так шестнадцать лет подряд, а за ними бездна, пропадающая в веках, и глядящий в бездну видит то же самое. С ужасом и тоской, или с радостью узнавания. По той причине, что хорошо знает историю или совсем истории не знает.
Второму легче — ведь прошлое с настоящим предстает перед ним чередой сплошных побед, увенчанной окончательным нынешним триумфом и устремленной в грядущее. Но и первый, охваченный отчаяньем, не видит ничего кроме торжествующих вождей и темпераментных дебилов на подтанцовке. Давненько уже черненько, и не будет конца.
Все видят одно и то же, погруженные в настоящее, как в сон, счастливый или кошмарный, по настроению. Здоровый в целом сон, не правда ли, как бы там ни бредили счастливые и не пугались собственного крика одинокие страдальцы. Они же верят в реальность происходящего, они смирились и точно знают, что реальность неизменна, стабильна, установлена на века, непреодолима.
А это агония.